17 июня 2017 года

Владимир Короленко и Лига спасения детей. Неизвестная страница биографии писателя и революции в России. 1918-1921

В год 100-летия событий 1917 года особый интерес вызывают малоизвестные страницы отношения к этим событиям мастеров русской классики, в том числе почти забытых в последнее время. К их числу относится замечательный русский писатель Владимир Галактионович Короленко (1853-1921), которому в последние годы жизни выпало жить в Полтаве и увидеть воочию все катаклизмы и коллизии революционной смуты в России. Смена не менее десяти властей в городе и на Украине, язвы красного и белого террора, расцвет украинского национализма, полный развал экономики, наступление страшного голода, повседневная заступническая деятельность ради спасения людей из застенков сменявшихся властей, помощь детям и военнопленным – всё это пришлось пережить уже пожилому писателю, которому судьба подарила возможность стать очевидцем новой смуты и с высот русской классической литературы описать и оценить её, оставив для нынешнего времени бесценные свидетельства. Совсем недавно увидела свет книга историка, поэта и издателя Сергея Дмитриева «Владимир Короленко и революционная смута в России. 1917-1921», в которой подробно изложена трагическая одиссея автора «Слепого музыканта». Предлагаем вниманию читателей отрывок из этой книги, посвященный помощи писателя детям в самый разгар Гражданской войны.

 

Паровоз, скрипя тормозами и устало выбрасывая из себя густые клубы дыма, превозмог последние метры пути и замер. Железная дрожь пробежала по застывшим вагонам, к которым со стороны вокзала уже спешили десятки людей. Владимир Галактионович не раз наблюдал такую картину, знал, что за этим последует, и опять не мог сдержать в себе нарастающего волнения с привкусом горечи и радости одновременно. «Вот и еще сотни жизней спасены, — подумалось ему. — Только не было бы так много больных, как в прошлый раз».

Особенно тягостным снова оказались первые минуты встречи, когда из вагонов на перрон стали сходить с помощью взрослых дети и сбиваться тут же кучками — малыши рядом с подростками, мальчики рядом с девочками. Молчаливые и жалкие, одетые явно не по солнечной майской погоде, почти поголовно в осенней и зимней одежде, изрядно потрепанной и часто не по размеру, они еле держали в руках свои скорбные пожитки: у некоторых это были вещевые мешки с гремящей внутри железной посудой, у других — связки белья, у третьих — подушки, перевязанные и перекинутые через плечи ботинки или сапоги, чайники и даже сковородки. На новом месте могло пригодиться что угодно — это прекрасно понимали те, кто снаряжал детей в дорогу.

Владимиру Галактионовичу приходилось сдерживать накатывавшиеся слезы и вновь удивляться выражению детских глаз на измученных голодом лицах. В этих глазах читалось такое пронзительное, идущее из глубины души знание превратностей жизни, какое раньше приходилось замечать только у видавших виды стариков.

Все шло своим чередом. Дети группами направлялись к распределительным пунктам, где они будут накормлены, осмотрены врачами, подвергнуты дезинфекции и распределены по приемникам, детским домам и колониям. Сквозь толчею Владимир Галактионович направился к санитарному вагону, из которого на носилках выносили больных детей. Тут никто не толпился, все знали, что такое тиф. Владимиру Галактионовичу помогли разыскать старшего врача эшелона. Им оказался молодой, не старше тридцати лет человек с пышными волосами, одетый не в белый, а скорее в серый, затертый халат. Вид у него был изнуренный, но он старался держаться бодро.

— Извините, я оторву вас от дел лишь на минуту. Много ли у вас больных? — спросил Владимир Галактионович.

— Тифозных восемнадцать, есть больные дифтеритом, а о дизентерии я и не говорю, — торопливо ответил молодой врач, разглядывая невысокого, коренастого собеседника, похожего всем своим обликом, а особенно седой бородой и такими же немного взъерошенными волосами на монастырского старца. — От холеры бог миловал. Жаль, что плелись сюда слишком долго. Из Москвы выехали еще позавчера утром, вот и пришлось в пути, не доезжая Харькова, схоронить троих ребятишек, одному мальчишке не было и семи. Но на 674 детей это не так уж много. Правда, от тифа слегли еще две наши медсестры, но я вижу у вас тут подмога есть...

— Спасибо за детей. Мы постараемся, чтобы у них все здесь наладилось как нельзя. лучше, — сказал Владимир Галактионович и крепко пожал руку врача..

Возвращаясь на вокзал, Короленко несколько раз отвечал на приветствия знакомых по работе в Лиге спасения детей. Он еще издалека услышал голоса дочери Сони и ее подруги Маши Кривинской, которые давали какие-то распоряжения.

Все шло своим чередом... А началось это немногим более полугода назад, в конце октября 1918 года, когда в Полтаве по инициативе и под руководством писателя группой энтузиастов была образована Лига спасения детей, почетным председателем которой единогласно избрали самого Владимира Галактионовича. Цели Лиги были сформулированы в ее уставе просто и ясно: «а) спасение детей от голода; б) содействие их физическому, умственному и нравственному воспитанию; в) забота о брошенных и бесприютных детях; д) разработка вопросов правого и социального положения детей». Лига должна была заниматься снабжением детей пищей и одеждой, открытием для них приютов, колоний, больниц, школ, санаториев, детских садов, яслей, объединением в этой сфере усилий правительственных и общественных учреждений и т.д.

Чтобы развернуть деятельность Лиги, требовался сильный толчок, и Владимир Галактионович берется за перо, чтобы написать статью-призыв «На помощь русским детям». В начале ноября 1918 г. она появляется в полтавских газетах и «Киевской мысли». Писатель звал всех, в ком жива совесть, откликнуться на надежду матерей голодающей России, готовых отправить своих детей в «неведомо-опасный путь» на Украину для спасения их жизней. «Что делается в русских столицах, всем известно. Жизнь Петрограда и Москвы замирает, — бил в набат писатель. — На улицах, уже порастающих травой, можно видеть по нескольку дней неубранные трупы лошадей. Трупы людей, умирающих с голоду, убираются быстрее.

Не нужно много воображения, чтобы представить себе, что при этих условиях происходит с детьми… Дети в Петрограде вымирают сотнями — это ужасная истина... Что же делается против этого ужаса? Делается пока очень немного, но есть все-таки попытки. Еще в феврале текущего года, когда продовольственный кризис стал принимать угрожающие формы, в петроградском областном комитете союза городов возникла мысль об эвакуации возможного количества детей из столицы. В мае удалось составить для эвакуации детские группы, куда входили дети в возрасте от 7 до 14 лет. В каждой группе 30—35 детей. Из 14—15 групп составляли одну колонию, и такие колонии, в сопровождении врачей и фельдшериц, отправлялись куда-нибудь в более спокойные и не страдающие от голода места России.

Когда-нибудь участники расскажут нам о странствиях этих детских колоний, скитающихся среди одичавшей, охваченной анархией, когда-то великой России. Это будет рассказ, полный захватывающего драматизма... И матери сами отправляют в неведомо-опасный путь своих (даже 7‑летних) детей. В комиссии… наблюдались потрясающие сцены, когда измученные матери, несмотря на предупреждения членов комиссии об опасностях в пути и необеспеченности даже на новых местах от случайностей междоусобия, заявляли, что им легче перенести гибель детей от шальной пули красногвардейца, чем смотреть изо дня в день на мучительное медленное умирание ребенка от голода и слышать его замирающий стон: Хлеба, хлеба!..

Так была пристроена одна колония в Миасе Оренбургской губ. Боевые действия чехословаков помешали другой устроиться в Петропавловске, и она, в конце концов, нашла приют на Урале, тоже неспокойном. Третья детская стайка пугливо скитается, быть может, и теперь, среди крови, ужаса и взаимных жестокостей, отпугиваемая с места на место восстаниями, усмирениями, братоубийственной войной.

Таким образом, эвакуация в направлении Приволжья, Урала и Сибири стала невозможной. Эти привольные сравнительно места или сами ныне охвачены пожаром, или отделены огненным кольцом, за которое трудно проникнуть. И вот взгляды людей, занятых истинно человечным делом, сами собой обращаются в сторону Украины».

Писатель взывал к всечеловечности и к отказу от националистических глупостей: «Неужели кто-нибудь на Украине возразит на это: «Геть. Це вражi дiти...» Или: «У нас есть и свои голодающие дети». Никогда одно доброе дело не мешает обществу одновременно делать и другое, а часто еще усиливает его». Короленко четко понимал, что надо делать: «Конечно, одной благотворительности мало. Ее усилия не в состоянии прекратить в корне этот ужас мучительного массового детского вымирания. Но все-таки сотни, может быть, тысячи жизней будут спасены... И вдобавок, — эта работа сыграет, несомненно, свою особую огромную роль в другом отношении: она способна внести в нашу ожесточенную борьбу светлую струю того, что несомненно, непререкаемо, вечно... Пусть эта помощь русским детям станет откликом Украины братьям по крови, с которыми она делила горе и радость, волю и неволю, тягости и надежды в течение трех столетий... Минуют же, наконец, когда-нибудь эти тяжкие дни... Пройдет и война, и междоусобие, и взаимная вражда братьев... Если Украина приютит и поможет умирающим от голода детям северной столицы, то этот факт, сам по себе такой простой и ясный, засветится над ужасами и тьмою нашего мрачного времени».

Призыв был услышан. На Полтавщине при участии Красного креста и кооперативов начался сбор продовольствия для отправки в Советскую Россию. Но отношение к ней Украинской Директории, только что сменившей власть гетмана, было крайне враждебным, что ставило непреодолимую преграду для перевозки собранного. Ситуация заставила В. Г. Короленко обратиться 1 января 1919 г. к председателю Директории В. К. Винниченко с открытым письмом, в котором содержалась просьба устранить «всякие недоразумения и задержки». «Вам без сомнения известно, — писал Короленко, — что во многих местах России население переживает страшный голод. При этом бедствие, вызванное грехами и ошибкой взрослых, самой страшной тяжестью обрушивается на детей, которые местами буквально вымирают от мучительного голодного истощения.

Вражда и раздоры, разделяющие народности бывшей России, должны стихать у предела, где начинается детский возраст. За этими пределами должен господствовать один общий для всех закон, закон человечной взаимности. Полагаю, что это бесспорно. Когда-нибудь вражда стихнет на почве тех или других новых отношений. В отношении детей она не должна существовать уже и ныне».

Письмо сыграло свою роль: правительство Директории, как писал Короленко, «согласилось с идеей, которую несет Лига», и выразило готовность уладить все формальности. Но дни его были уже сочтены. 19 января 1919 г. в Полтаву вступила Красная Армия. 9 марта, выступая на общем собрании Лиги, писатель так оценил это событие: «...Кордон, отделяющий Россию от Украины, пал. Не пускаясь в обсуждение чисто политической стороны вопроса, скажем только, что условия деятельности нашего общества сильно облегчились... Правительство Советской России выразило ей (Лиге. — С. Д.) тоже сочувствие и готовность всякой помощи. Это и не могло быть иначе». Уже в феврале в Москву для детей был отправлен первый состав с продуктами, составленный из 32 вагонов. В марте примерно такой же эшелон направился в Петроград.

В своем выступлении на собрании Лиги Владимир Галактионович определил основной принцип, который должен был олицетворять ее облик: «Деятельность Лиги — вне политики, вне классов, вне сословий... Нет для нас классовых детей, есть только страдающие дети». Дети, неповинные в «ошибках и преступлениях», совершенных старшими поколениями, но принимающие на свои хрупкие плечи «самые тяжелые страдания». Оценивая значение расширяющейся деятельности Лиги, писатель отметил, что «под лозунги разносторонней вражды, классовой, сословной, политической и национальной, нашлась общечеловеческая нить, связавшая людей разных лагерей, разных классов и национальностей на общем чувстве сострадания и любви к детям. Эта нить человечности и сочувствия не должна прерваться. Я верю, что ей суждено только крепнуть».

Создание Лиги стало известно вскоре во многих городах России, а на Украине стали открываться ее отделения. Налаживались связи общества с Датским Красным Крестом. Его представитель Филипп побывал в феврале 1919 г. в Полтаве и встретился с Короленко. Узнав, что гость собирается поехать в США, Владимир Галактионович написал «Воззвание к американцам о помощи русским детям» для передачи в американскую прессу. В 1891—1892 гг. во время сильного голода в России в США развернулось широкое движение помощи голодающим, которое нашло проявление в отправке за океан пароходами нескольких тысяч тонн муки и других продовольственных товаров, сборе огромных пожертвований деньгами и пересылке их в Россию. Данную работу координировал специально созданный Комитет помощи русским голодающим. По всей видимости, Короленко, хорошо знавший об американской помощи 1891—1892 гг., обращаясь к американцам со своим воззванием, надеялся на повторение подобной помощи и в 1919 г.

До сих пор остается неизвестной судьба этого послания — дошло ли оно по назначению и было ли тогда опубликовано, но несомненным остается его высочайший гуманистический пафос и та душевная боль, с которой писатель призывал американцев «показать, что в человеческих сердцах не иссякли еще родники человечности и любви...» Впервые оно было напечатано в книге «Память. Исторический сборник» (Вып. 4. М., 1979. Париж, 1981, с. 394—397).

Это воззвание является ярким образцом писательского слова, в котором бьется пульс человечности и добра, обеспокоенность жертвами смуты. Поэтому оно достойно того, чтобы его процитировать в значительном виде, как памятник истории:

«Кажется, нет теперь страны несчастнее России. К безумию всеобщей войны, промчавшейся над Европой, в моем отечестве присоединилось еще горшее безумие общего междоусобия. Вместо одной огненной черты, отделившей Россию от внешних врагов на западном и южном фронтах, — теперь такие же огненные черты прорезали великую страну по всем направлениям, и она запылала самой худшей из войн — войной гражданской. Люди спорят о наилучшем устройстве власти, которая должна возводить и наилучший социальный порядок, и не замечают в своем ослеплении, что среди этого спора надвигается уже самый страшный враг — стихия бездушная, бессмысленная, жестокая...

Против людей идет сама природа.

В победе над этим врагом все содержание человеческой культуры. И вот в то время, когда человечество возвращается к доисторической, звериной войне всех против всех, — этот старый отвечный враг освободился из-под человеческой власти и восстал против нее.

В 1891/92 году некоторые местности России переживали страшные бедствия голода, о котором с участием говорили во всем мире. Говорили о нем; и в Америке, и оттуда протягивалась рука помощи. Теперь бедствие во сто раз худшее охватило не те или иные местности, а всю страну, начиная со столиц. Вести, идущие из Москвы и Петрограда, леденят ужасом даже сердце, уже отвердевшее в атмосфере войны и междоусобия. Уже летом и осенью столицы переживали голод. Подошла зима, особенно холодная и особенно снежная. Бывает порой, что бездушная природа действует, точно по обдуманному плану, и это всегда поражает человека суеверным ужасом. Приезжие из Москвы рисуют потрясающие картины: улицы покрыты глубоким, обледенелым снегом, ухабы в два и более аршина сделали их совершенно непроезжими. Трамваи остановились, извозчиков почта нет, то и дело на улицах валяются трупы лошадей. Их некому убирать, и порой из-под снега торчит скрюченная конская нога или голова со стеклянными глазами и выражением предсмертного ужаса глядит на проходящего... Движение замирает, — точно умирает вся столица.

И она действительно умирает, т. е. умирают сами здания, площади и улицы. Для зданий нужна, как и для живого организма, известная степень тепла. А тепла нет. Человеческое безумие разрушило и продолжает разрушать транспорт, и доставлять уголь с него невозможно. Нет и дров. Дома с центральным отоплением охладели первые. Замерзли и поломались трубы, и бывают уже случаи, что дома, как это было на Остоженке, падают и разрушаются прямо от холода, как падают замерзающие животные. Трескаются стены, проваливаются потолки, и седой страшный владыкa-мороз овладевает жильем, выгоняя из него все живое.

Тяжко карает взбунтовавшаяся природа своего недавнего властелина, забывшего законы человеческого братства, которые давали ему господство над слепыми силами бездумной стихии. Можно сказать, что кара, если это кара, — заслужена. Кем? Теми, кто может нести ответственность. Но дети, дети не виновны. Они еще не вступили на арену этой страшной жизни, они еще не согрешили против ее законов.

И все же они отвечают и расплачиваются первыми. Нет теперь в России ни точных цифр, ни всесторонних отчетов о настоящем положении. Но те отрывочные сведения, которые освещают ту или иную сторону жизни, пропитаны леденящим ужасом. В Петербурге, еще недавно людном и живом, теперь зарегистрировано только... две тысячи детей до двухлетнего возраста. А остальные?.. Некоторые счастливцы успели вовремя уехать... Другие — на кладбищах, так же, как многие их старшие братья и сестры. Те, что остались, — холодны, голодны, больны и раздеты.

Подумайте, американцы, сколько ужасов в этой маленькой цифре, — две тысячи! Сколько за нею страшной сердечной боли, сколько разбитых материнских сердец и главное — сколько беспомощно потухающих детских существований. О, если бы собрать и сконцентрировать эти угасающие взгляды, эти застывающие предсмертные детские слезы, эти замирающие детские стоны, — получился бы ядовитый состав такой страшной силы, которая способна надолго убить веру в жизнь, в ее целесообразность и разумность, в конечное торжество правды и добра...

И это не в одних столицах. И на севере, и на юге, на западе и на востоке есть много городов, где царит тот же ужас и то же бессилие справится с ним. То, что делается до сих пор, — ослабевшей и обессиленной страной — это лишь жалкие крохи. Явилась попытка эвакуации детей из голодающих столиц в места более счастливые, где нет пока голода: на восток — к Сибири, на юг — к Украине. Составились небольшие отряды учителей, врачей, сестер милосердия, которые комплектовали детские колонии и увозили их из очагов голода и ужаса. И матери с готовностью отдавали своих детей этим чужим людям. Они соглашались, чтобы ребенок без родительской охраны пустился в этот страшный мир, охваченный пламенем междоусобия и вражды, где рыщет анархия, где летают шальные пули. Они посылают детей на поиски спокойного и сытного места, где бы такой детской колонии можно было осесть: прочно, точно стае птиц, выгнанных из гнезда. Когда-нибудь, быть может, появятся рассказы о странствиях этих детских стаек, перелетающих с места на место по пылающей междоусобием стране. А пока можно лишь сказать, что эти попытки являются жалкими крохами, неспособными смягчить слабо набросанную мною картину.

Да, от всего этого можно потерять веру в святость жизни, если против этого страшного яда, отстоявшегося среди ужасов военного озверения — не удастся найти противоядия. В чем же оно? В том, что всегда парит высоко над ужасами этой жизни — в идее братства людей, в отвечной идее любви.

Подумайте, счастливые американцы, не найдется ли в ваших сердцах этого противоядия, чтобы показать, что в человеческих сердцах не иссякли еще родники человечности и любви под влиянием иступленных криков разбуженного «великой войной» отвечного зверя...» (Короленко В.Г. Была бы жива Россия. М., 2001, с. 212-215).

Создание Лиги спасения детей стало известно вскоре во многих городах России, где начали создаваться подобные же общественные организации. Еще в ноябре 1918 г., встречаясь в Полтаве со своим старым знакомым Х. Г. Раковским, Короленко попросил его, отталкиваясь от опыта Лиги, поставить в Москве вопрос о необходимости взять детей под защиту в общегосударственном масштабе. И вот 23 января 1919 г. Раковский сообщил в письме писателю о своем разговоре перед отъездом из Москвы с Л. Б. Каменевым, который известил, что «предложения Лиги были приняты всецело главой советского правительства, и оставалось выработать только техническую сторону дела».

Речь шла об организации Совета защиты детей, действовавшего в масштабах страны. Вопрос об этом поставил на заседании Коллегии Наркомпроса А. В. Луначарский уже 17 января 1919 г., а соответствующий декрет с поправками рукой В. И. Ленина был подписан последним 4 февраля 1919 г. Не вызывает сомнений, что именно инициатива, у истоков которой стоял Короленко, оказалась толчком для принятия этого декрета. Как явствовало из него, Совет защиты детей создавался, «принимая во внимание... лежащую на революционной власти обязанность беречь в опасное переходное время подрастающее поколение...» Совет, состоявший из представителей комиссариатов просвещения, социального обеспечения, здравоохранения, продовольствия и труда, был призван защищать детей «от эксплуатации, жестокого обращения, беспризорности», заботиться о снабжении их «необходимейшими предметами обихода и в особенности продуктами питания», а также о «эвакуации детей в хлебородные губернии»...

Короленко сам признал влияние Лиги на деятельность Совета защиты детей в дневниковой записи от 17-29 апреля 1919 г.: «По-видимому, по нашему примеру, большевистским правительством образован «Совет защиты детей» и наша Лига, понятно, поглощается этим правительственным учреждением. В нашем (небольшом) собрании решено, пока можно, работать вместе, сохраняя возможную самостоятельность». «Работать вместе», - этот вывод, вероятнее всего, не просто дался Короленко и его помощникам, которые видели не только изъяны большевистской деятельности в разных сферах жизни, но и не могли не опасаться попыток подмять Лигу советскими чиновниками. И это стало впоследствии происходить.

Как отмечал в тот же день в дневнике писатель, «в заседании вновь образованного Совета в первый раз все шло довольно гладко. Но в одном из следующих заседаний некто Немирицкий произнес речь, которую можно бы назвать образцом «революционного доноса». Он обвинил Лигу, что она скрывает свои истинные цели: «Может быть, это защита детей, а, может, защита капитала, так как дальше говорится, что Общество имеет право владеть капиталами и недвижимым имуществом». Короленко вынужден был «страстно» отстаивать  благородные цели Лиги, а затем выступить резко против предложения все того же Немирицкого, который, кстати, не был даже коммунистом, предлагавшего установить «полный контроль над всеми действиями Лиги», лишив ее самостоятельности. Точка зрения Короленко взяла в итоге вверх, и это дало возможность Лиге в будущем сделать много добрых дел.

Старые, поблекшие и потрепанные листы с беглыми записями чернилами или просто карандашом, сшитые в архивные папки. Своевольные ветра времени не погубили их в своем неистовом кружении, и мы можем ныне, хотя и с усилиями, читать протокол заседаний Полтавского губернского Совета защиты детей, учрежденного 27 марта 1919 г. С этой даты и до 27 июня того же года на восьми заседаниях из тринадцати присутствовал и горячо выступал по самым различным вопросам Короленко как почетный председатель Лиги спасения детей. Ему было предложено стать председателем и самого Совета, но по причине резко ухудшившегося к тому времени здоровья он от этого предложения отказался, согласившись войти в Совет в качестве почетного члена. В его состав была включена и дочь писателя Софья, входившая в руководящий орган Лиги. Совет принял специальное постановление не назначать своих заседаний «на воскресные дни и в вечерние часы, во внимание к тому, что в эти дни и часы не может присутствовать В.Г. Короленко».

В связи с созданием нового губернского органа Лига спасения детей постановила «действия общества не прекращать и работать в полном согласии с Советом защиты детей». Началось плодотворное сотрудничество, омраченное одним досадным инцидентом, послужившим поводом для «Заявления» в Совет Короленко от 28 апреля 1919 г. Причиной конфликта, который писатель назвал «нарушенным контактом» в работе Лиги и Совета, стало решение Совета, которое оспорила Лига, что в десятиверстной зоне вокруг Полтавы можно устраивать колонии и приемники только для местных детей. В своем заявлении писатель высказался за то, чтобы развивать дело защиты детей «на широком основании терпимости, братства, отсутствия национальной исключительности. Нужно стремиться к тому, чтобы путем дружной работы установить известную близость и общность колоний местных и российских, христианских, еврейских и мусульманских, и нужно, чтобы население видело эту общность и само проникалось духом солидарности и братства... Для розни и споров — поле и без того слишком широкое».

Это был не первый и не последний случай, когда писатель сталкивался с националистическими настроениями даже в отношении русских детей, и он всегда поднимал против подобных явлений голос протеста. Немаловажно также, что писатель отстаивал в своем обращении интересы «еврейских и мусульманских» жителей полтавщины и России. Рассмотрев его заявление, Совет защиты детей единогласно принял предложенную Короленко резолюцию по спорному вопросу, отменявшую решение о десятиверстной зоне.

С марта 1919 г. на Полтавщине закипела работа по устройству колоний и приютов для детей из России. С помощью местного населения а уездах в этих целях использовались брошенные помещичьи имения. Самая большая колония была подготовлена под Полтавой в Трубах, поменьше — в помещении Кадетских лагерей, в пустующем монастыре, в бараках на Шведской могиле, пригородных дачах, просторном доме, принадлежавшем ранее некоему Шмидту. Налаживать приходилось сложное хозяйство, включавшее в себя продовольственный склад, пункты санитарно-врачебной помощи, бани, изоляторы для больных детей, пошивочную, обувную и игрушечную мастерские, небольшую конюшню и ферму, для которой было закуплено несколько коров. При колониях были засеяны огороды, спасшие потом от голодной смерти многих ребятишек. В губернии постоянно проводились сборы денежных пожертвований, продуктов, вещей, белья, посуды, для чего устраивались «Недели голодного ребенка» и «Недели сухаря».

Эшелоны с детьми начали прибывать в мае. Предварительно в Полтаву приезжали представители тех районов Москвы и Петрограда, которые направляли в дальний путь сотни детей. В их числе был и будущий директор Московской государственной консерватории имени Чайковского, народный артист СССР А. В. Свешников, долгое время живший в Полтаве и сдружившийся с Короленко.

К концу 1919 г. на Полтавщине нашли приют более 9 тысяч 300 детей, прибывших, главным образом, из Москвы: в Полтавском уезде — 700 детей Московско-Нижегородского железнодорожного района, в Кобелякском — 750 детей того же района, в Лубенском — 700 детей Замоскворецкого района, в Коноградском и Миргородском — 1200 детей Басманного района, в Гадячском — 630 детей Сущевского района, в Зеньковском — 1050 детей Лефортовского района, в Хорошском и Золотоношском — около 2750 детей Пресненского и Рогожско-Симоновского районов.

Пожалуй, это были первые детские колонии такого рода в мировой практике. И характер их определяла сама жизнь, не дававшая детям никаких поблажек. Составленные из разновозрастных групп, нацеленные не только на обучение, но главное на выживание детей, эти колонии были действительно трудовыми: благотворную школу труда в них проходил каждый из воспитанников. Владимир Галактионович был сильно тронут, когда в один из дней его рождения ребята прислали ему со своего подсобного хозяйства целый воз отборных овощей и украшенных лентами гуся и утку.

В конце июня 1919 г. «стихийная гроза» междоусобия, несшаяся над страной, сгустила тучи над детскими колониями Полтавщины: сюда неотвратимо надвигался фронт. 24 июня накануне частичной эвакуации из Полтавы советских учреждений на заседании Совета защиты детей было предложено, чтобы все заботы о детях, прибывших в губернию, взяла на себя Лига спасения детей. В протоколе со слов В. Г. Короленко было записано, что «представители Лиги спасения детей выразили принципиальное согласие сделать все, что представляется нужным и что будет в силах...».

Об этом же писатель сообщил в дневнике 29 июня 1919 г., еще не зная, что в этот день на его дом будет совершено нападение: «Эвакуация, по-видимому, решена и идет быстро. Совет защиты детей обратился к нам, представителям Лиги, с предложением взять на себя продолжение его дела. Обещают передать деньги и запасы более чем на неделю. В настоящее время уже 6600 детей размещены по разным колониям в уездах. Ответственность большая, но мы не можем отказаться стать посредниками между колониями и новой властью. Моя Соня уходит сегодня на всю ночь в совет. Повестками ответственным служащим во всех отделах -- они приглашаются в отделы, где должны пробыть до конца».

Вечером 27 июня Софья Короленко получила в Совете 2 миллиона рублей — все, что большевистские власти могли оставить на содержание детей, и принесла деньги домой. Эти деньги стали причиной налета на дом Короленко бандитов именно 29 июня. Впоследствии писатель сообщал о налете, как о совершенно ординарном случае, своему племяннику: «...Два миллиона... были мне доставлены утром. Все это не осталось в секрете, и к вечеру явились двое с револьверами. Один остался со мной в коридоре, другой вошел в переднюю и сделал «для страха» выстрел. Увидев, в чем дело, я кинулся в переднюю и быстро схватил бандита за руку с револьвером. Дуня и Наташа (жена и дочь писателя. — С. Д.) кинулись мне на помощь. Во время борьбы последовал другой выстрел. По-видимому, он назначал его мне, но мне с помощницами удалось отвернуть руку — и пуля попала в дверь. Другой в это время мог бы перестрелять нас, но, по-видимому, он сообразил, что это бесцельно...»

Бандиты, не ожидавшие встретить такого смелого отпора, позорно ретировались. Взъяренный писатель нашел свой маленький револьвер и бросился догонять незваных пришельцев, но был силой удержан женой и дочерью. Тем временем Софья, схватив чемоданчик с деньгами, выскочила в окно и прибежала к соседям Кривинским с криками: «Спрячьте деньги. Папу убили!» Можно представить, какова была ее радость, когда, вернувшись, она увидела отца живым и невредимым…

Добавим в качестве деталей этой истории, что, по словам Короленко, он «находил все это чрезвычайно опасным!.. Мы бе­рем на себя страшную ответственность за огромную сумму, за возможность существования тысяч детей. А ведь мы беззащитны против налета. Соня с молодой беспечностью нашла мои опасения преувеличенными. Притом положение колоний было действительно крити­ческим, -- русских детей в Полтавщине теперь 6600, колонии рассеяны по разным уездам, Лига приняла на себя также заботы о местных детских учреждениях и приютах». За квартирой писателя до налета долго следили, и первое, что сказал один из налетчиков было: «Вы получили два миллиона. Мы -- деникинские дружинники. Отдайте их нам».

Писатель в минуту опасности действовал «по какому-то ин­стинкту»: увидев фигуру второго бандита с браунингом в руке, он, по его же словам, «сразу от двери кинулся к нему и крепко схватил левой рукой его руку с револьвером. Между нами на­чалась борьба, в которой тотчас же приняла участие Авдотья Семеновна (жена писателя Евдокия Семеновна. – С.Д.), а через некоторое время Наташа. Последняя подумала, что это посланцы от ЧК, пришли арестовать живущего у нас Сподина (которого я взял на поруки и для безопасности переселил к себе), и она стала выпроваживать его. Он выбежал через мой каби­нет. Бандит выстрелил в ту комнату за несколько секунд до того, как я ворвался в переднюю. Он успел перешагнуть назад в переднюю, когда я крепко схватил его за руку. Должно быть, я сжал ее очень сильно; да­же теперь, когда я пишу эти строки, спустя почти два дня, -- у меня сильно болит мускул левой руки. Затем отчетливо помню, что бандит старался повернуть ре­вольвер ко мне, а мне удавалось мешать этому. Раздал­ся еще выстрел, который он направил на меня, но который попал в противоположную сторону в дверь... От­четливо помню, что у меня не было страха, а был толь­ко сильный гнев. Если бы у меня был в руке револьвер, я бы застрелил его».

Вспомним, что писателю тогда было почти 66 лет, и его жизненная закалка в прошлые годы дала здесь себя знать. Мы видим, что его облик был очень далек от образа какого-либо «вялого интеллигента», непротивленца и мечтателя. Что говорит хотя бы тот факт, что когда бандиты бросились убегать, писатель, по его словам, «кинулся за ними. У меня было теперь одно же­лание: гнаться за негодяями, схватить того, который стрелял, смять его... Я бросился в кабинет, схва­тил свой почти игрушечный револьверчик и опять побе­жал к двери… Во мне проснулась отцовская вспыльчивость, и я, вероятно, стрелял бы в них на улице. Но Авдотья Семеновна и Наташа меня не пустили… Убегая, один из бандитов потерял фуражку. Я на­зываю ее теперь своей военной добычей. Вообще могу гордиться поведением всей моей семьи».

И мы еще раз обратим внимание, что члены семьи Короленко, вовлеченные многие годы в его бурную писательскую и общественную деятельность,
всегда приходили к нему на помощь и не боялись при этом рисковать жизнью. Это, конечно, очень помогало Владимиру Галактионовичу и придавало ему силы…

28 июля 1919 г. Полтава корчилась в судорогах очередной смены власти, седьмой по счету за два с половиной года, со времени Февральской революции: в город вкатывались деникинцы. И уже через три дня писатель обратился к новой власти с заявлением о признании тех же начал «справедливости и человеколюбия», на основе которых работала Лига спасения детей и которые принимались «прежними воюющими сторонами». В ответ прозвучало лишь нечто невнятное, показавшее, что реального содействия в своих делах Лиге от новоявленных правителей ждать не приходится.

Так и произошло. Положение колоний резко ухудшилось, деньги быстро иссякли, с каждым днем падали нормы выдачи хлеба, перейдя рубеж ниже 1/4 фунта хлеба в день на ребенка. В помещичьи имения стали возвращаться старые хозяева, которые, особенно не церемонясь, выбрасывали детей на улицу. Короленко, превозмогавшему слабость и обострение застарелого недуга, вновь и вновь приходилось выступать в уже привычной роли «ходатая», «просителя» и автора «докладных записок». А из уездов шли все более тревожные известия, особенно в связи с усилением там бандитизма. Свешников, посланный в Кобелякский уезд, был арестован контрразведкой с большой суммой денег, и, если бы не вмешательство писателя, его участь была бы печальной.